Алексей Рафиев Раздел: Kult прозы Версия для печати

Кино не для всех (первая серия)

«Онегин Твистер» или… да пошли вы все на хуй
(про одну из книжек Константина Кедрова и еще кое-что)

«На стыке интересов
Рождается в борьбе
Искусство совмещения отверстий…»
Облачный край

П р о л о г

Все нижеследующее было бы немыслимо — не произойди со мной следующая история. Моему отцу за шестьдесят. Моей матери около шестидесяти. Отец вполне успешен. Мать тоже. Но эти люди живут в страшной депрессии. Им кажется, что все у них плохо. Главная причина всех их бед — я — их единственный сын. Главная моя проблема, по их мнению, в том, что я неправильно живу на свете. Это же — корень их депры. Они были бы счастливы, если бы я жил правильно — то есть так, как кажется правильным им. 
Мой отец уехал с Родины (из Азербайджана) уже очень давно — задолго до того, как встретился с моей матерью, которая уехала с Родины (из Курска) тоже давно — задолго до того, как встретилась с моим отцом. Одна из главных претензий, которая частень ко звучит с их стороны в мой адрес — я плохо отношусь к Родине. Странно это слышать от людей, покинувших свою. Не правда ли? Другая претензия — я неправильно отношусь к своим родителям. При этом я продолжаю (хоть и дистанцированно) жить с ними в одном городе и часто видеться, а не линяю, как это сделали в свое время они.
Помню, как в детстве отец постоянно твердил мне, что я буду математиком. В ранних классах школы я очутился в шахматном кружке. Потом была математическая школа. Потом я впервые убежал из дома. И — понеслось. Мне неоднократно вменялся в вину этот дурацкий побег. Если он и дурацкий, то только потому, что я все-таки, спустя пару-тройку месяцев, вернулся домой. Так мне кажется сейчас — спустя годы. Если мой сын, которому сейчас всего год когда-нить убежит от меня — я буду винить себя, а не его. Надеюсь, это — понятно.
Моя мать когда-то хотела стать художницей. Она даже закончила многолетнюю школу и профильный ВУЗ. Даже доработалась до медалей ВДНХ и передовиц в «главных» газетах СССР. Художницей, правда, так и не стала. Но зарплата у нее была хорошая — иногда очень хорошая. Долгое время она смеялась над моей писаниной и я даже скрывал от нее, что пишу. Скрывал я это и от отца, который не упускал момента вытереть ноги о мой реальный в этой жизни интерес. Я ведь должен был стать математиком.
В то же время у моих родителей были свои кумиры — Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский и почему-то Асадов. Последний в этом списке, пожалуй, является ключевой фигурой для понимания происходящего. Если понимание так и не снизошло — значит, ждать его уже не следует. До свидания, читатель, который не понимает элементарного. Дрочи на Асадова и Вознесенского. Со своими родителями я недавно прекратил всякие попытки обсуждения собственной писанины и вообще всего, что хоть как-то соотносится с тем, что в народе принято называть искусством. Могила не перелицует. Это только кажется, что горбы со временем выправляются гробами. Ни хуя.
Мои родители искренне убеждены в том, что наличие мата делает произведение бесполезным, поскольку им стыдно показать его своим друзьям и это дурно влияет на подростков и детей. Нетрудно догадаться, какие друзья у моих родителей, и каких детей, в массе своей, они воспитали. Впрочем, не следует забывать, что на публике они ведут себя не так, как позволяют себе делать это со мной. У них были превосходные учителя и учебники, научившие их невероятно лицемерить и мимикрировать. Мне иногда кажется, что я вырос таким, каким вырос — только назло им, вопреки всем этим Вознесенским, Ахмадулиным и прочим математическим школам и шахматным кружкам.
Мои родители просто забыли свои собственные жизни. Они поступили даже еще страннее, переиначив, перерисовав их на тот лад, который созвучнее им теперешним. Некоторые вещи, которые были и отчетливо помнятся мной, они не просто трактуют по-своему. Им легче вычеркнуть из памяти те куски, которые их теперь не устраивают. Именно поэтому в их голове сложился двойной образ сына — меня. До побега из дома, когда я послушно и безропотно следовал их сценариям — у них был хороший сын. После побега, когда эти сценарии начали рушиться и на их месте вдруг стала появляться самостоятельная, неподконтрольная их диктату и деспотии жизнь — началось влияние улицы, плохой компании, дурной музыки, всего того, на что они могут теперь свалить собственные, напрочь забытые ими, ошибки. Данный текст — еще одна попытка разобраться в происходящем. Он — о ровесниках моих родителей, о том, как целое поколение (и не одно, возможно) забыло о чем-то очень существенном.
Безусловно, мои родители многое дали мне. Но, если вернуться к колыбели и тогда еще понять, какую цену придется платить за эти дары — я бы предпочел обойтись минимумом, без которого ребенку никак. К счастью, к моему великому, как я теперь понимаю, счастью — до шести лет я прожил у бабушки, пережившей войну. Пожалуй, именно это спасло меня от окончательного падения в пропасть рабства и следования чужим сценариям своего бытия.
Я давно хотел написать этот текст. И вот — наконец-то появился повод — книга, придуманная Константином Кедровым — человеком, которого я отношу к поколению своих родителей и тому поколению, из которого мои родители выискивали себе гуру, которые, в свою очередь, собирали стадионы и Политехи моих родителей. Больно никому не будет. Ну, может быть, чуть-чуть неприятно. Но иногда стоит напоминать забывшим о том, что ничего не забыто — просто это они решили, что помнить некому. А жить тогда как? Не подскажете, дорогие шестидесятнички?
Сублимация, говорите? Ну-ну… Чем бы еще вы себя сейчас смогли оправдать?

Д у б л ь 1

Все-таки он, кажется, что поэт, а не только стихоплет. Тяжело мне всегда было читать его тексты. Не только его, но и почти всех, с кем он мелькал изредка перед моими глазами. Мы с ним (с ними) из разных миров, из несовпадающих измерений разума. Так мне казалось. Так я думаю до сих пор.
Но вот в руки попала их — совместная с Алиной Витухновской — книга. Про Алину попозже. Мне про нее еще сложнее, чем про него — хоть и по совершенно иной причине. Стихи Витухновской — те стихи, в которых от Георга Гейма остается лишь его ранняя смерть, лишенная поэтики и превращенная в несуществующее на самом деле отточие на конце последней строки — эти ее стихи мне импонировали всегда. Так что — про Витухновскую дальше. Сейчас — про Константина, которому, насколько мне известно, идея их совместной с Алиной книги и принадлежала.

Что мне не понравилось больше всего? Вечная эта тяга к дешевому выпендрежу, за которым можно разглядеть развитие традиции, потрясающую филологическую образованность (если не сказать — одаренность), попытки вторгнуться в язык изнутри, а не извне, и еще многое, что проговаривать бессмысленно, поскольку почти никто не поймет, о чем речь, а считанные единицы остальных знают и так. Демонические женщины будут и впредь закатывать на творческих вечерах своих кумиров глаза и прерывисто воздыхать, но, даже выучив тексты наизусть и нашептывая их внукам и детям перед сном, они никогда не сдвинут с места планку своей — погрязшей в миллиардах комплексов — ординарности.
Сложно? А никто и не говорил, что будет легко. Заговоры всегда остаются заговорами — до тех пор, пока не превращаются в то, что называют литературой. Я бы уничтожил университеты и вернул институт жречества. Но кто ж мне позволит? Предшественники потратили столько сил на кукольное увековечивание своей рефлексии, что их потомкам остается только дистанцироваться от уже существующих векторов. Иначе — смерть. За моей спиной — несколько поколений совершенно мертвого пространства. Аллилуйя! И дело вовсе не в СССР с его возведенным в норму блядством двойных стандартов. Надо еще разобраться, что первичней. У русской революции не было ни одной причины нелитературного содержания — повторю опять вслед за Розановым.
Утопшая в рефлексии лит-ра, ставшая достоянием всех читающих и пишущих, похожа на наручники. Захочешь порвать, а вместо этого лишь еще теснее срастешься с ними, искалечив собственные запястья. Вид Ленинской библиотеки — зрелище тошнотворное, когда понимаешь, что смотришь на уходящие за горизонт гектары щерящихся небу пней, оставшихся от некогда живого леса. Но еще тошнотворней выглядит альтернатива — все эти поэты от рок-н-ролла (читай — от русского рока), не способные внятно не только связать, но и проговорить любую конструкцию, которая сложнее простого предложения. Нелюбовь к соцарту и породила эту плеяду упырей, давших начало такой мощной традиции отечественного псевдоискусства, как говнорок. Точнее — гАвнорок. От собачьего «гав-гав». Слуги остаются слугами — даже если брешут, как немецкие овчарки. Всякая собака походит на своего хозяина. За что боролись — на то и напоролись. Попробуй-ка пробей теперь стену душевной импотенции в век толщиной. Особенно после того, как Юрий Шевчук или Гарик Сукачев (одна фамилия чего стоит) вдруг тоже обозваны поэтами. Фактически, наши российские гАвнорокеры занимались тем же, чем теперь занимаются антиглобалисты, атаковывая «Макдональдсы» — ничем, рефлексией. Жаль Курехин и Науменко рано померли. Они бы вам дали просраться, дорогие аквариумные рыбки и прочие гребни.

За редчайшими исключениями, писателями движут тупорылые амбиции. Эти скоты даже не задумываются о том, что из-за удовольствия поставить на полку собственной рефлексии еще одну поделку (читай — подделку), про которую через полсотни лет даже их прямые потомки, возможно, не вспомнят, уничтожается природа. Книги, призванные подкашивать фаллопротезы небоскребов и взрывать городские площади восстаниями, годятся, в подавляющем большинстве своем, лишь на повод вырубить еще одну рощу для последующей растопки печи. Неужели такие книги нужны? Кому? Зачем? Быдлу для его дальнейшего обыдления? Ну-ну… Тираж Кедровской книги микроскопичен, и это — огромный плюс, как самой книги, так и ее придумщика.
Пора бы, наконец, начинать знакомиться с Интернетом. Пророки теперь поселились там. Неделимость информационного поля, неминуемо влекущая за собой объективность оценок, возможна в наше отформатированное время только в контексте Сети. Анонимность (читай — раскомплексованность), умноженная на информированность — вот что такое Интернет. Виртуальное пространство начинается там, где заканчивается реальность. Если реальность напрямую зависит от права на информацию о реальности — Интернет виртуальным быть не может. Ферштейн? Не уверен, однако… Впрочем, отвлекаюсь.

Для получения оценки творчества Кедрова я воспользовался восьмью форумами, среди которых не было ни одного литературного — то есть такого, где встречаются люди, профессионально работающие со словом. Это делалось сознательно — дабы определить, нужны ли подобные стихи простым смертным, для которых, по идее, они и пишутся. Мотивации автора могут быть какими угодно, но каждый из писак после прохождения определенного, пунктирного порой барьера собственного убожества начинает потихонечку понимать, что от коллег путных комментариев ждать не приходится. Мешает многое — лизоблюдство, горе от ума и тот самый пресловутый профессионализм, не оставляющий очень многим графоманам шанса на вменяемое прочтение чужого текста именно из-за груза правил и схем, под которыми оказываются похороненными с какого-то момента человеческие мозги. Это, пожалуй, три основных причины. Есть еще корпоративная этика, интриги внутри тусовки, забронзовелость иных абсолютно бездарных или же давным-давно поисписавшихся словоблудов, свято верящих в свою творческую полноценность, потеря внятных ориентиров по жизни, случайность происходящего в ряде эпизодов и черт знает что еще.
Публикуя тексты Константина, я не только придумал ему другую фамилию, но и свои постинги (читай — сообщения), в которых эти тексты фигурировали, подписывал иначе, чем зовусь на самом деле. Таким образом, была достигнута максимально возможная анонимность, без которой в холуятнике никак нельзя, если ты, конечно, ищешь правды, а не кривды.
Ниже по тексту те стихи, которые были мной выставлены на суд общественности при полнейшем нарушении авторского права, над которым дрочат маринины-дашковы и их издатели, не понимая того, что пресловутое авторское право — всего лишь одно из ничтожных проявлений их смешного, сиюминутного барыжничества. Все они, конечно, понимают. Но никто ведь двойных стандартов так и не отменял. Возможность говорить одно, а делать другое, делая при этом вид, что ты делаешь именно то, о чем говорил — великое достижение нашего убожества. Не могу не отвесить сейчас еще один реверанс недавнему прошлому. Тьфу…
Вспоминая о творчестве, про авторское право следует забывать. О нем стоит помнить только если дело принимает коммерческий оборот. А поскольку книжка Кедрова вышла, повторюсь, ничтожным тиражом, то повредить ни ей, ни ее автору своими вольностями я не мог… Итак —
— 
Суровый Дант
не презирал минет
Минет не минет
Минет не минет
Ми-да Ми-нет
Да-да Да-нет
— 
Мой дядя самых честных трахал
Потом не в шутку занемог
Уже не тычется с размаху
А только трется между ног
Его пример другим наука
Ебет кабель ебется сука…

Так думал молодой повеса
Летя на дрожках во весь дух
Всевышней волею Зевеса
Любимец дам и молодух
С двумя этими текстами ознакомились посетители форума воинов-интернационалистов, завсегдатаи одного из виртуальных чайных клубов, имеющие выход в Сеть коммунисты города Тольятти и сочувствующие им однопартейцы, контркультурные деятели русского зарубежья (аж в трех разных местах), фанаты города Прага и обыкновенные брокеры. Никто из посетителей этих восьми виртуальных салонов «первых» стихов Константина просто не заметил. На «вторые» была вялая реакция, что само по себе не так уж и плохо. Если понимать тонкости Сети и учитывать то, что принципы так называемой «подлинной реальности» начали порабощать свободу Интернета, навязывая ему систему иерархий и брэндов, которая, опять же, зиждется, зачастую, исключительно на зыбком фундаменте двойных стандартов и тупости всего остального. В том случае, когда популярный сетевой персонаж публикует даже конченое барахло — это неизбежно привлекает внимание — по инерции. И наоборот — шедевр, подписанный впервые встреченным именем, частень ко проходит незамеченным. Все, как всегда. Стоит также понимать, что речь идет не менее чем о тысячи человек, ознакомившихся со стихами. Хорош бы был Кедров, издай он свою книжку тиражом 100 000 экземпляров. Или хотя бы 5 000. Некоторые идиоты ведь именно так и делают. Разница лишь в том, что про идиотов мне писать не только лень, но и заподло. Идиотизм заразен.
В этих же форумах мной был опубликован на тех же условиях тотальной анонимности коротенький стих Саши Сорокина, который если и не вызвал резонанса, то некоторое внимание тоже привлек, что было понятно из комментариев читателей и их улыбок. Вот эти стихи —
— 
Мой дядя самых честных правил
Наганом, финкой и кайлом.
И там, и тут можно видеть некую попытку вернуться к Пушкину. Или, если угодно, от Пушкина уйти. Глупо, конечно, звучит, но именно эта глупость и дала мне повод сравнивать текст Кедрова, и текст Сорокина. Сорокинский мне значительно больше пришелся по сердцу — и не только из-за краткости, само собой.
С этим, вроде бы, все более-менее понятно. Попробую теперь заплыть еще разок.

Д у б л ь 2

К Константину Кедрову у меня есть, пожалуй, всего одна реальная претензия. Не знаю даже — в его творчестве тут дело или просто в непонимании чего-то с моей стороны. Скорее всего, дело не во мне. Даже не в нем одном, а в них.
Все эти люди, которые сейчас считаются по какой-то страшной, нелепой ошибке большими русскими поэтами — на самом деле, в лучшем случае, словоблуды. Зачастую попадаются словоблуды непорядочные. Так уж вышло, что Ахмадулина, Вознесенский, Евтушенко, Кедров, Айги и многие еще другие, чьи имена для меня и моих сверстников совсем уже являются пустым звуком, и перечислять их я попросту не хочу из-за бессмысленности этого перечисления — олицетворяют одно поколение. Совершенно начхать, кто там в этой колоде старше, а кто младше. Колода — она колода и есть. Беру в качестве примеров тузов с дамой треф, а всю мелочь типа Бузника оставляю за кадром.
Я бы, может, про Бузника этого ничего и не написал бы, но как-то в книжном магазине, куда захожу с тех пор, как начал пользоваться Интернетом, крайне редко — увидел его книгу. Открыл интереса для. Полистал. Ну и говнище же. Честное слово. И это дерьмо написал член высшей ложи писательского ордена. Не только написал, но и зачем-то издал. А раз издал — то пусть теперь читает мое мнение по поводу его творчества так называемого. И ведь прочитает — никуда не денется. Отвлекаюсь, блин. Сори, если что не так… Не перед Бузником, разумеется, извиняюсь. Я перед ним ни в чем виноват быть не могу, а что стихи его дерьмовыми показались — так ведь сам он мне их и подпихнул зачем-то, разложив в виде товара на магазинных прилавках. Вывод прост — нефиг книжки плодить, если можно без них обойтись. «Онегин Твистер» — отменный пример того, как надо сегодня издаваться. Тонкая книга в тоненькой обложке плюс скромная бумага и более чем скромный тираж. Потрясающий дизайн издания от этого становится лишь более потрясающим.
Но вернусь, пожалуй, к колоде. Как я уже писал чуть раньше — все эти люди попали в разряд больших русских поэтов совершенно случайно. Чтобы поверить в мою правоту достаточно взять полное собрание сочинений любого из них и сравнить с полным собранием сочинений Иосифа Бродского. В случае с «Избранным» — пропасть будет еще шире. Отвратительное, конечно, занятие — сравнивать. Но не спорить же, в самом деле? Спорить с теми, кто десятилетиями стоит в очереди за Нобелевской премией — смешно.

Перечитал предыдущий кусок текста и вдруг подумал, что абзац про Бузника можно и ликвидировать — дабы лишний раз лишнего человека не шпынять. Но тогда я автоматически превращусь в кандидата на место в колоде, которую сейчас пытаюсь перетасовать. Ведь пресловутая претензия к Кедрову, как поэту, у меня — его политкорректность (читай — трусость). Даже не его. Точнее — не его исключительно. Каждого из них. Жуткое трусливое поколение, претендующее на роль в культуре, которую сами же они для себя и придумывали столько лет, вымарывая всеми известными способами все не вписывающееся в схемы плебейской политкорректности, и шульмуя, как третьесортные шулера, через одного пойманные с поличным.
Трусостью этой пропитана и книга, после ознакомления с которой я решил выдать данный текст.
«Друзья Набокова и Пруста//Позвольте слогом безыскусным//Без предисловий сей же час//С героем познакомить вас» — пишет Кедров, сдавая себя с потрохами в первой же строке данного фрагмента. Убери из уравнения эстетствующих пидорасов (не следует забывать, что не всякий пидорас — гомосек, и не всякий гомосек — пидорас), дрочащих над Набоковым и Прустом, и книга станет не нужна. С одной стороны, передо мной попытка отношения к Пушкину, как к человеку, а не памятнику. Но через весь текст проходит жирным колонтитулом нависший над Кедровым образ великого русского поэта. Только не сам поэт нависает, а именно образ. Вот Кедров начинает, как взрослый — «Переходя от неги к неге//Не выпуская ствол из рук…», но в следующих же строчках скатывается к рефлексии — «Но в чем он истинно был гений//Что знал он тверже всех наук//Была наука страсти нежной». Дальше можно уже не цитировать и даже не читать. Отсутствие знаков препинания не спасает. Заискивающее помахивание хвостом перед памятником великому предку налицо. Друзья Набокова и Пруста, само собой, оценят — понимающе улыбнутся, лукаво прищурятся, одобрительно качнут головами и, быть может, даже искренне порадуются чужой удаче, в чем я ох как сильно сомневаюсь.

Но ведь лит-ра — нечто большее, чем междусобойчик. Или нет? Тут вдруг стихи Еременко всплыли в голове —
И нам не вырваться из круга,
Где мы с газетных разворотов
Будем подмигивать друг другу
Уже совсем, как идиоты.
(Пунктуация моя. Четверостишие привел по памяти — мог напутать с запятыми или еще какими отточиями.)
Касаемо реверансов перед Пушкиным, пожалуй, долго никто не сможет переплюнуть Бренера и его жену Шурц, которые взяли да и трахнулись публично прямо под его памятником напротив кинотеатра «Россия». Но это — представители совсем уже другого поколения, как и Еременко. Естественная реакция человеческого организма на тотальное блядство и приспешничество предшественников неизбежна. Не представляю себе вытворяющих нечто подобное Кедрова и его супругу — тоже, между прочим, строчащую стихи простынями. Жаль, толку от всех этих стихов никакого нет и уже, боюсь, не будет. Да ничего я не боюсь. Похую мне все. Пополам. Бояться вереницы несостоявшихся Нобелевских лауреатов, внимательно следящих за сыплющимися с барских столов крошками, чтобы не пропустить ни одной, еще смешнее, чем с ними о чем-либо спорить.

Когда читаю стихи Кедрова, то всегда ловлю себя на одном и том же. К слову будь сказано, ловлю я себя на этом, читая еще одного автора — Айги. Вроде бы — все понятно. Не только в книге «Онегин Твистер», о которой сейчас речь. Вообще — все творчество этих двоих, попадавшее мне в руки, предсказуемо наперед, но одновременно — невнятно.
Но ведь именно здесь и таится дьявол. Никак не выходит отделаться от назойливого ощущения, что меня обманывают. Берут — и разводят, как лоха, пользуясь тем, что политкорректность стала нормой жизни. Этакий развод на доверии, простенькое мошенничество.
За неимением Мандельштама, Ходасевича, Введенского, Гумилева и еще многих советские гении ловко слепили свою собственную преемственность удобной им культуры. Вдруг оказалось, что Каменский или Крученых — тоже велики и могучи. Более того — в ряде учебников этих двоих уверенно ставили в ряд с Хлебниковым и Маяковским, попросту закрывая глаза на то, что двое первых — чуть различимые тени двух последних. Самая неудобная истина настоящей поэзии — ее внятность. Когда Хлебников писал: «И даже//В продаже//Конского мяса//Есть око за око//И вера в пришедшего Спаса» — он был отчетливо внятен, а потом уже филологичен. Чтобы так писать — надо иметь дар. Чтобы грамотно выпендриваться — достаточно знаний и мраморной задницы, сморщившейся от долгих сидений в библиотеках.

Мне почему-то все чаще кажется, что дар напрямую связан с политкорректностью пресловутой. Чем политкорректнее автор — тем он бездарней. Взрослею, наверно — вот простенькие истины и открываются.
Требовать от самого трусливого поколения за всю недолгую историю русского стихосложения шедевров, исходя из этого, глупо. Нежелание признать окончательно обман — в моем случае есть ни что иное, как рефлексия к этому забубенному поколению. Вот и вся любовь, блин. Сказанное выше вовсе не означает того, что вознесенские-евтушенки не писали никогда хороших стихов. Суть в том, что рядом с ними хорошие стихи писались сотнями, тысячами мало кому известных теперь авторов. Просто, эти остались на скрижалях благодаря своей политкорректности (читай — пронырливости). Был ведь среди них человек по фамилии Губанов, например. Великий поэт — не в пример псевдоакынам типа… типа любого псевдоакына. Акыны к премиям не спешат и помирают, как правило, раненько. Заболоцкий, Пастернак или Белый — исключения — сломанные в хребте жизнью и бездарными, невнимательными коллегами по цеху. Что мешало поделиться в свое время с Губановым тем же — хотя бы из-за того, что он талантливей тысяч номинантов и сотен лауреатов? А?! Я жду ответа, мать вашу.
Да он бы от вас и не взял ничего, скорее всего. Хотя — как давать.

Правила вот только теперь ломать приходится с оглушительным скрежетом. Люди моего возраста буквально в нигилизм играть вынуждены. Но в какой-то момент ломаются сами один за другим — сперва на словах, потом на деле. Жрать-то что-то надо всем. Да и тщеславие — та еще кнопка в каждом Электронике от лит-ры. Если бы не Интернет — не понятно, случился бы тот ренессанс, который уже начался, или нет? Впрочем, обойдемся без сослагательных фортелей. Закономерно, что многие персонажи постарше не принимают Интернет. Еще бы — в нем, чтобы быть — надо быть собой. А здесь-то как раз и поднапутано.
Но во истину потрясает, как может быть то, что есть. Вот, например, документальные кадры выступления Андрея Вознесенского на каком-то официальном коммунистическом празднике типа заседания СП СССР или еще какой блевоты типа того. А вот — интервью с тем же пассажиром в «Пэнтхаузе». Разница-то всего лет в двадцать каких-то или чуть больше. Но главное — и выступление давнишнее, и интервью недавнее — ни о чем. Дешевые понты политкорректной мимикрии рвущегося к Солнцу мотылька, даже не подозревающего собственной микроскопичности, осознание которой и делает человека человеком, а не шарпеем.
«От заката и до рассвета,
от рассвета и до заката —
не люблю Афанасия Фета.
Почему? — для меня загадка.

Слишком много культурных стыков,
доводящих до аллергии —
непонятен поэт Языков
и еще кое-кто другие.

Разве можно любить их — стольких —
всенародных, почти вселенских —
всяких бедных и прочих горьких,
евтушенок и вознесенских?

Двух последних мне даже жалко.
А последнего — даже б выеб,
потому что он точно шавка» —
написал Алексей Рафиев.
Более всего из недавнего относительно творчества Андрея Андреевича меня поразила поэма «Чат». Большую тупость даже вообразить себе тяжело. Любой мало-мальски волокущий в сетевых раскладах юзер скажет, что чатятся «или маленькие дети, или большие дураки». No comments. Однако… понимание этого не застраховало меня от наблюдения Вознесенского в студии у Диброва, где первый под непроницаемым взглядом второго зачитывал куски из этой своей поэмы. А еще говорят, что эфирное время стоит немалых денег. Да ну… ну, да…
Довелось мне как-то и самому поприсутствовать в телепрограмме, где небезызвестная графоманка и легализованная преступница Полина Дашкова попыталась при мне рассказать о сюжете своего очередного тотально бездарного, как и все ее пустые книги, романа. Героиня, дескать, знакомится с кем-то в Интернете у нее. Поговорили мы с ней перед камерами, и выяснилось, что об Интернете она ни черта не знает. Пользуется почтой и ненавидит Сеть, поскольку считает, что ее там незаслуженно оскорбляют многочисленные анонимы. И, тем не менее, героиню свою очередную Дашкова запускает в Интернет. Зачем? Да потому что — модно, блядь! Потому что — читателей прибавится и раздутые тиражи раздуются еще сильнее — пока, наконец, не лопнут, и не засыплют какашками все вокруг, как это произошло после распада СССР с многомиллионными тиражами книг, которые теперь уже забыты. Но зато авторы этих книг круто принялись делить имущество СП. Так круто, что по сию пору поделить не могут. Пидорасы сраные, говнюки и гимнюки, почти все вы принадлежите именно к тому поколению, о котором я сейчас пишу. Один только генсек Московской писательской организации СП России Владимир Гусев, получивший недавно «Шолоховскую» премию за дневники шестьдесят какого-то года, которые никому не нужны, чего стоит. Преподаватель Литинститута. Чему он может научить — этот шут гороховый? Не удивительно, что Кедров в этом институте так и не прижился. Да и я его закончить тоже не смог. Тошно ведь, если не сплетнями жить, а мыслями.
А преступницей Дашкову я считаю по двум причинам. Первая — из-за нее вырубаются деревья. И не надо свистеть, что во всем виноваты издатели. Все эти бумагомараки так активно участвуют в собственных пиаровских компаниях, что съезд на издателей не конает. Вторая причина — совокупный тираж книг Дашковой или любой другой молярши-штукотурши-плиточницы украл гигантское количество человекочасов.
Надоело мне что-то прописные истины пережевывать. Один хрен — мало кто услышать захочет.
И опять — все бы ничего, если бы дашковы-маринины-и пр. не вылупились из яйца созданной до них еще политкорректности. Впрочем, цивилизация телепузиков лучших писателей, видимо, и не заслужила.
Пусть только кто-нить из указанных персонажей попробует на меня обидеться еще. Так приложу, что охуеете, псы позорные. Не забывайте — к человеку относится лишь то, что человек к себе относит.

Д у б л ь 3

Кто понял — тот молодец.
А кто не спрятался — я не виноват.

Д у б л ь 4

Пожалуй, Кедров — один из лучших певцов своего холуйского времени. Он как-то даже искренне тянется к нам — к тем, кто помоложе, почище и всех их — политкорректных ублюдков — в грош ломаный не ставит и в рот ебет. Отсюда и его любовь вполне искренняя и многолетняя уже к творчеству Витухновской. Да и книжка их совместная, с прочтения которой данный опус и начался, не первая. Была еще «Собака Павлова», где Константин и Алина довольно эффектно украсили своими портретами обложку. Кажется, еще что-то было типа братских могил чуть ли не международного уровня, где оба тоже попадали в траурные списки одних оглавлений. Мне доводилось читать неоднократно в прессе отзывы Кедрова на творчество Витухновской и наблюдать за его выступлением на ее поэтическом вечере. Так что — «Онегин Твистер» явно не первый блин.
Пожалуй, блин этот не вышел однозначным комком именно потому, что Константин, будучи на редкость необмертвевшим, несмотря на тотальную мертвятину вокруг себя, пытается отслеживать то, что происходит не только вокруг, но и после него. Он много пишет (порой довольно интересно) о «молодой» литературе, посещает всякие-разные мероприятия прорастающих у него на глазах новомодных персонажей, пытается, не боясь запутаться и глупо смотреться, разобраться в происходящем. Он молодец — нет-нет, да нащупывает соломинки, выводящие его из омута, на дне которого давно уже слегли почти все его ровесники и ровесницы. Даже когда он ни черта не понимает — это не вызывает раздражения. Напротив — очень хочется как-то сберечь себя к его годам хотя бы так. Состоявшихся — куда не плюнь. Способных — почти никого. Ну, Айги еще, конечно. Если Кедрова, Айги, Казакову и Евтуха вычеркнуть, то останутся лишь уехавшие, рано умершие и сознательно забытые. Там еще, правда, фронтовики были. Но это — отдельная песня, из исполнителей которой почти никого в живых уже не сохранилось. Если бы не они, то дышать совсем нечем стало бы. Война очищает. Мерзавцев она делает еще омерзительней, но вот те, кто так и не становится мародерами, выносят великую истину — «плохо уже не будет, потому что мы знаем, что такое, когда плохо». И лагеря с тюрягами еще, конечно. Никогда не полюблю тех, кто обслуживал приемников сгноивших в помойной яме Мандельштама и расстрелявших того же Гумилева. Прощайте, суки — раз и навсегда. Ваше культурное влияние — герметичная иллюзия, так и не смогшая вмешаться в мегапроцессы, как бы вам этого не хотелось. Так называемая вами Великая Русская Литература нужна вам лишь для того, чтоб состояться на ее фоне. Понимаете? Писатель, обязанный быть жрецом, благодаря вам встал на Путь Великого Мачо — низшего сословия воинской касты покрытых орденами и лычками штабных генералов и тыловых крыс, привыкших слепо исполнять приказы чужими руками, пользуясь для этого всеми доступными средствами, включая агитпроп и алкоголь, разумеется. Нет ничего хуже трусливого солдата. Именно из таких мародеры и прорастают. Именно такие и уничтожают на зоологическом, даже метафизическом уровне жречество, поскольку, как всегда, слепо чувствуют превосходство жреца над своим более чем сомнительным правом владения сворованной властью. Именно поэтому Губановы долго не живут, а Бродские высылаются. Что толку от вернувшегося на Родину Кублановского, если он никогда уже не приблизится к «Памяти Петрограда», написанной до отъезда? Спасибо и за это. Не каждый сподобился.

Книга «Онегин Твистер» (точнее — та часть книги, которая написана непосредственно Кедровым) при всех ее бросающихся в глаза недостатках имеет два ярких достоинства — драйв и попытка унисона тому, что можно условно назвать «контркультурной Интернет-поэзией». Сама эта последняя появилась во многом благодаря Кедрову энд компани. Мат-перемат вопреки елею словоблудия и следующему за ним расшаркиванию зависимых, как марионетки, критиков и прочих наштампованных филологов от сохи.
Никогда не забуду формулировочку Курицына в одном из толстых литературных журналов (кажется, «Стрелец») начала 90-х, в которой тот определяет понятие мостмодерна. Цитировать не хочу, поскольку словоблудие — оно таким и останется. Перепевки чужого, выдаваемого

07.09.2004 10:16:05

Всего голосов:  0   
фтопку  0   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  0   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  10

  • мухи насрали
Если мой сын, которому сейчас всего год когда-нить убежит от меня — я буду винить себя, а не его.
когда убежишь, тогда и узнаешь, кого ты станешь в этом винить.

Это только кажется, что горбы со временем выправляются гробами.
точно? проверял?
тема ебли трупов на подходе?

если вернуться к колыбели и тогда еще понять, какую цену придется платить за эти дары — я бы предпочел обойтись минимумом, без которого ребенку никак.
об этом хорошо рассуждать постфактум, зная точно, что даденного никто тебя лишить уж не сможет.

вообще поразила какая-то тяга автора прожить жизнь в сослагательном наклонении.

если пролог хоть как-то читался, то дальше начался просто полный пиздец. никогда не приходилось встречать у рафиева такого тяжеловесного, нечитабельного, изнасилованного языка.
выхвачено навскидку:
Книги, призванные подкашивать фаллопротезы небоскребов и взрывать городские площади восстаниями, годятся, в подавляющем большинстве своем, лишь на повод вырубить еще одну рощу для последующей растопки печи.
книги… годятся… лишь на повод вырубить… рощу для… растопки печи?
блять, алексей, да что за хуйню ты пробормотал? да эта фраза сама — языковой фаллопротез. только причём тут фаллос?

читать дальше нет мочи. но в этом ты, наверно не виноват.
просто не успели спрятаться. с кем не бывает, хуле?
07.09.2004 14:26:00
  • мухи насрали
блять, в первом абзаце, конечно же — когда убежит, а не когда убежишь.
07.09.2004 14:43:04
  • Урюк
Нда… Прочитал до конца…(все видели какой я герой?) По памяти несколько штришков.

Могу сказать что Вознесенский и Евтушенко, и Рождественский не редко писали отличные стихи.Да и не любимый мною продажная тварь Некрасов написал замечательные строки «Я не люблю иронии твоей… и.т.д»(учился/знаешь-стайл) Надо как-то объективнее быть.

Однако.© Базаровское отрицание в данном тексте мне показалось смешным.Как то, история побега из дома.Трусость?Нежелание?Невозможность?

Небольшое непонимание возбудили сентенции по поводу типа»одна хуй бараны не поймете», на это могу сказать автору -сам дурак и говно.К читателю не дюже так относиться.Кедрова твоего, даже я читал, хотя мне по хуй ваша поэзия.

Насчет Дашковой и компании, какие-то невнятное детское бурчание.Ну и чо? Хочется спросить.И так всем известно, что помои, даже читателям этой самой пизды.

Черезчур напыщенный стиль.Веришь?Никто не собирался твоего Кедрова забижать (привет отточие), даже в мыслях не было.А «постмодернизом» вообще пидоры выдумали (мое мнение).Так что, как говорил кролик в известном мульте»И незачем так кричать!Я в первый раз прекрасно слушал!»©

В целом, конечно, написано неплохо, но уж больно воды до хуя и какой-то истеричности не по теме.
Бывай!Давай дальше!
07.09.2004 18:23:37
  • Урюк
слушал=слышал
07.09.2004 18:25:24
  • Erovey | www
До конца не дочитатал. Но первый абзац очень напоминает предисловия Виктора Суворова — приметно следующее «я знаю, что делаю больно раскрывая правду, но вынужден это делать, чтобы опухоль не распространилась дальше». Дочитаю позже.
09.09.2004 08:09:46
  • Priest
Рафиев — гандон!
10.09.2004 09:51:53
  • Йухансон.
Мухи правильно насрали. Кроме того, впечатление, что текст написан не одним человеком, а составлен из многих, причём некоторые куски оч-чень давнишние.
2-ю часть читать не буду. Инопланетное всё это. Больное. Насинг пёрсонал.
14.09.2004 13:04:13
  • Йухансон.
Мухи правильно насрали. Кроме того, впечатление, что текст написан не одним человеком, а составлен из многих, причём некоторые куски оч-чень давнишние.
2-ю часть читать не буду. Инопланетное всё это. Больное. Насинг пёрсонал.
14.09.2004 13:04:14
  • Йухансон.
Мухи правильно насрали. Кроме того, впечатление, что текст написан не одним человеком, а составлен из многих, причём некоторые куски оч-чень давнишние.
2-ю часть читать не буду. Инопланетное всё это. Больное. Насинг пёрсонал.
14.09.2004 13:04:35
  • Сквернослов
Ниасилил. © Пелоткинъ
21.09.2004 12:01:30
 
Смотреть также:
 
Алексей Рафиев
 
 
  В начало страницы