Алексей Рафиев Раздел: --- Не выбран --- Версия для печати

Материя

---


На новом уровне реальности –
когда уже не будешь пошлым
и, не цепляясь за банальности,
расстанешься с отжившим прошлым.

Когда-то люди были ангелы
и многим больше, чем пророки,
но вспыхнули костры и факелы,
увидев новые дороги.

Когда-то люди были легкими
и малыми святыми детками.
И кажутся совсем далекими
потомки за своими предками.





моей жене Кале


За белым всадником – между больших теней –
там – за монашеским постригом старца Судьбы –
жизнь начинается. Хочешь – ходи под ней,
хочешь – руби топором города и гробы.

Выбор всегда остается за тем, что здесь.
Ты – это ты, а не кто-то, как смерть, другой.
Мир совершенен и счастлив. Он будет весь
вечности напролет над Землей дугой

тихо дышать по округе. Ты будешь с ним,
как иностранка, как иностранец, как
то, что останется нам, только нам одним,
то, что достанется выжившим в эру драк.

Мир не рассыплется, если ты будешь – ты,
а не обрубок разума в дни сует
и растворенной, выжженной красоты,
и ничего иного в помине нет –

только одна эта музыка, до костей
режущая и рвущая, и мечты
к небу влекут вереницы живых людей,
между которыми встретились я и ты.





-

Материя – это миф
разбитого хрусталя.
Планета сатиров и нимф
глядит на меня в упор.
На свете нет ни рубля
и глупо вести разговор

о чем бы то ни было, о
любом на вид пустяке.
Отчизна лесов и болот
в каждом моем стихе.

Бескрайняя засуха трав
на месте колхозных полей,
и освободившийся раб,
как птица, порхает над ней,
как рыба, играет в ней.




-

Исторгаясь в округу, оракул, смотри не соври
и замри, хоть на долю секунды, мгновенья секунды замри,
и уйди, и с собой ничего не бери.

Все, что было когда-то – раздай, остальное – сожги.
Пусть легки и свободны станут твои шаги,

пусть вращаются солнца и звезды едят с руки,
и живут полюса, океаны и материки

нашей маленькой, нашей крохотной теплоты,
чтоб понять, наконец, что такое, когда не ты
на себя и на грешную Землю летишь с высоты.






-


Никогда не узнаешь – за что? Никогда не поймешь –
почему? Лишь потом – после первого дня тишины,
находясь в окружении дам и вельмож,
дни которых заведомо предрешены

и очерчены рамками, и обезглавлены тем,
что, боюсь, не удастся многим преодолеть.
Так рождается новая тема, но вместе с тем
начинаешь долго и тяжело стареть.

На изломах изломов может случиться запой.
Суицид против ангелов – неминучая смерть.
И уже на пороге последний священный бой.
И уже понимаешь, что не умрешь молодой,
и уже умираешь, но можешь не умереть.





---


Может быть даже то, чего нет
и не будет, и кажется мне –
на одной из оживших планет
всё в огне, всё, что есть – в огне.

Пепел кружится на ветру,
искры кружатся в четном дыму.
Этот мир догорит к утру –
этот мир, недоступный уму

и преступный в своём уме,
растерзавшем и выдох, и вдох.
Остаётся – тебе и мне,
и Тебе, мой воскресший Бог,

над планетой лететь в дыму
и не верить глазам, уму
и всему остальному – всему.





-


Мы одиноки в окружении мифов –
шеренги воинствующих Эдипов,

колонны стервозничающих Электр.
Земля, превращенная нами в клитор.
Заведомо тупиковый вектор –
даже если за нас Арбитр.

Как не крути, а выходит клин.
Перед лесом людских колонн –
окруженные миром былин –
отбиваем земной поклон

оживающей пустоте
глубины самоё себя.
Понимая, что ты везде –
в каждой искорке, в каждой звезде –
вспоминай, что во всем есть я.




---


Очищение через свинью
оставляет под сердцем груз.
Сам себя не всегда узнаю.
По утрам – навязчивый хруст.

Пенопласт, оргстекло, мука.
Все вокруг затевают ремонт.
Я мутирую в хомяка
и готов залезть под комод.

В тот мир, из которого я –
тот мир, из которого ты.
И погибает свинья,
и на могилке цветы.





-


У свинцового неба есть человеческий рост.
Через мост, после звезд, чахлых карликов и всевозможных корост –

будет воздух прозрачным и чистым, и столько вокруг
будет радости, что ощутишь себя вечным вдруг.

Не бессмертьем единым. Над полем зеленой травы,
рассекая небо, резвятся крылатые львы,

и не хочется больше уже ничего, ничего,
и не стоит думать, и поводов – ни одного.

Так проходят эпохи коротких и длинных ножей,
толстых книг в окруженье колючки, мин и ежей,

бескорыстных поп-звезд в политиков в длинных пальто,
и во всем этом – что-то не то, однозначно – не то.






---


Поиграем в величие, мальчик на полчаса?
На глазах пелена и боишься за небеса?
Ты возьми и раскрой наконец-то свои глаза,

и увидь то, что есть, а не то, что приснилось вчера.
Если б знали вы,
как мне дороги
подмосковные
вечера.

Лишь в бессмыслице каждодневного пустяка –
заплывая, как правило, издалека –

вдруг поймешь и почувствуешь вольницу-мать,
с матерком проверяя, в порядке ли автомат,

а вокруг жируют ооновцы и немчура.
Если б знали вы,
как мне дороги
подмосковные
вечера.






---


В сравнении с тем, что придумывают себе,
желая укрыться от пристальных взглядов извне –
любая попытка быть светом в своей судьбе
имеет шансы не скомкаться в кривизне

затравленных клеток материального дна.
Там, где нисходят в могилу слова и дела –
жизнь эфемерна и неслышна-невидна.
Не стоит, сливаясь, вселяться в антитела.

Надо укрыться, надо себя сберечь,
надо сберечь свой дом и свою семью,
и пару книжек, еду и родную речь,
и, быть может, что именно по сему
стоит любого – ВСЯКОГО!!! – предостеречь.





---


Переворачивало столько раз,
что даже превращало в унитаз,

и рушил Храм, и ссал в его углах,
и черти жарят бесов на углях,

и закипает с оловом котел,
и каждый получает, что хотел
и что просил – готов он, не готов –
среди полуистлевших полутел.

В таких мирах проходишь – проходи –
как можно дальше, но, взглянув на них,
не забывай о том, что крокодил
подстерегает, если ты один

из вас, из нас. Запомни этот миг,
в который всякий, спрятавшись за жизнь,
кроит мгновенья – малое из них
при соприкосновении с людьми
тебя попросит: милый, отрешись.





---


Пространство трогается – я за ним,
чуть спотыкаясь о края молекул,
лечу туда, где светом неземным
глядит Иное на меня-калеку,

изъеденного ржавчиной сует,
потрескавшегося от перепадов –
на каждый мой неизгладимый след
от снегопадов, листопадов.

И так нелепо, что скорей назад –
залатывать разорванные бреши.
И детский сад похож на зоосад,
и хочется всего всё реже, реже…

Мы удалилися туда,
откуда нет иным возврата –
невосполнимая утрата
в отчизне пота и труда.

Мне было бы все это жаль,
но бесполезно даже это.
Так обустроена планета.
Так разбивается скрижаль
любого, видимо, Завета.






---


Накурившись до ясности, как человек-кристалл,
я богаче не стал, но и беднее не стал –

как не было, так и не было ничего
на этом рынке денежно-вещевом,
на этом тракте кандальном и пищевом.

Иногда мне хочется не понимать совсем –
стать младенцем отроду лет не больше трех
и смеяться каждому или даже всем
на путях отмерянных мне дорог.

Милая, хорошая, у меня в груди
столько разной нечисти водится порой,
что не дай нам Господи, спаси и отведи.










---


Онемевшие части одной на всех пустоты
растворяются в полумраке небытия,
и во всём этом кружимся в танце и я, и ты,
и во всём это кружимся в танце и ты, и я –

потому что так надо, мы сами хотели так,
мы ведь сами ходили, спрашивали, ворожа,
а потом разлетелись, как листья – увы и ах,
и забыли нас нас охранявшие сторожа.

Мне бы только – по праву рождения – больше не быть
в измерении этих неумных и странных забав,
и не видеть, и даже не помнить. В силках мегабит
просыпается то, что воскресло, однажды упав.

Слава. Слава.





Москва

«До основанья, а затем…»
Интернационал


Проснуться бы однажды насовсем –
забыть себя и обернуться всуе
началом функции в цепном ряду систем –
как будто я все это нарисую,

а не сотру, и этот старый свет
не требует тотальных разрушений.
Как на воде – растаял легкий след
гримас восторга, масок раздраженья.

Бесчувствие наполнило сердца.
Приходит день, когда и слов не надо,
и капает с прозревшего лица –
за строчкой строчка – тушь на кромку ада,

застрявшего на кончике души.
Мне проще думать, что все это – снится –
дома, дороги, трубы, гаражи
и остальная влажная столица.

Не просыпайся! Не ходи за мной,
не доводи меня до помутненья
не требуй от меня судьбы иной,
не прячься за своей огромной тенью.

Гляди в упор, когда тебе велят,
раба порока, девочка на вечер,
сакральная, космическая блядь,
нарочно заголяющая плечи.






курочка Ряба

1.

Если однажды я стану одним из них,
и заведу семью, а потом дневник –

значит – пришел последний отрезок сна,
а впереди сияет моя весна.

2.

Вот и завел я семью, а потом дневник,
став однажды, как и любой из них,

курочкой Рябой собственной нищеты,
курочкой Рябой – такой же, как я и ты.






Кале

Не оборачивайся – за тобой беда.
Не надо ничего искать в потемках.
Земля рождается, и небо, как вода,
и нет еще проклятий на потомках.

Я царь пока – по праву, не взаймы,
и нам еще так далеко до жертвы –
до карбышевых ядерной зимы,
которых зацепили рикошеты

обрядов помутнения и лжи.
Однажды и навек приходит мука,
но ты дыши, моя любовь, дыши –
до правнуков. Хотя б – до внука.

Я заигрался, милая, в цари.
Меня тошнит от собственного тленья –
в лучах Его Божественной Зари,
спадающей на спящие растенья

и спальных буреломов корпуса.
Однажды и навек приходит мука,
но ты закрой свои красивые глаза –
до правнуков. Хотя б – до внука.





---


Спасибо, Бог, Тебе за это –
за каждый мимолетный жест
теней, отброшенных от света
на трупы не моих божеств,

предвосхитивших расставанье
людского с обручем судьбы.
Так появилось расстоянье.
Так появляются гробы.

Так воскресает из потемок
свобода, и однажды, вдруг –
из миллиардов заготовок –
всех наших туловищ и рук,

голов и ног, сердец и почек,
и прочих смыслов языка –
рождается единый росчерк,
и следом – первая строка

грядущего еще сюжета,
где заблудился древний лжец –
в тенях, отброшенных от света
на трупы не моих божеств.



Алине

«Я содома один, но убийственный самый из многих,
И немыслимый самый, и самый неистовый день.
И со мной ледяные, как морги, убийцы и боги,
Санитары Ничто, отрицатели яви людей…»
Алина Витухновская


Какая глупость… Господи, прости
Твою еще одну заблудшую овечку
и сбереги ее в Твоей горсти,
и переправь через земную речку

за земляным заснеженным холмом,
за умиранье превращенным в глину.
Спаси ее и помоги ей. Ом.
Я про Алину, Боже, про Алину.

Я про неё. Прости меня, прости
мою печаль, разлитую по небу.
Перекрести её, перекрести
и дай ей истину в придачу к хлебу

и жалких зрелищ чахлой череде.
Воспоминания съедают разум,
и вот уже – я на её черте,
и следом улетаю – раз за разом –

в её освенцимы пустых печей,
в которых даже смерть зацементела,
рожая лживый мир, и – как ничей –
блуждает дух, низринутый из тела,

и электричество от каждой ерунды
полуживой и самой-самой мертвой
вторгается и путает ряды,
и проливается на души рвотой

стандартный ад червивых, черных дней –
подобно голему, размазанному в глину.
Дай ей хотя бы шанс простить людей.
Я про Алину, Боже, про Алину.




---


Пролетая вихрями Жар-птицы,
постепенно подступает тень,
и копытце полное водицы
цокает вдоль неприступных стен.

У ворот оступится копытце,
встрепенется всадника рука,
вскрикнут растревоженные птицы
и покроет ночь – дома, века.

К Солнышку протягивая клешни,
отойдет костлявая с клюкой,
и подует снова ветер вешний,
и наступит день, и над рекой

проплывут кузнечиков качели.
Тихий лодочник издалека –
из какой-то первобытной щели,
где живут живые облака –

привезет попутчика с собакой,
и начнется заново маршрут
от пещер до мусорного бака,
на котором много срут и жрут.




---

Колотушкой стукнется пространство.
Бубенцом отдастся человек,
выходя из затяжного транса
кодами, в которых тонет век.




---


Лишние жесты, движения лишних слов
переиначили даже изнанку вранья
выхлопов искаженных первооснов,
жертвой которых стали и ты, и я.

Мы, как заложники, мечемся в клетках дней.
Каждый из нас похож на глухую ночь
и ничего не знает при этом о ней,
и не выходит поэтому превозмочь

собственную природу небытия –
загнанную, заморенную до того,
что ненормально-огромные ты и я
не замечаем шансов – ни одного.

Так и морочимся – обмороки судеб,
переполняемые бесовским нутром,
тело свое превращая в зловонный хлев –
между галактиками и Земным ядром.





---


Для того, чтоб осмыслить – достаточно лишь вдохнуть
эту жизнь, этот вечный и мой единственный путь,

этот свет, скользящий из пола, из потолка,
сквозь любое пространство, любые века, облака,

отголоски, осколки добра в океане сует –
даже там – в глубине исковерканных, скомканных лет

есть иное дыхание и иные миры,
о которых забыли предатели и воры,

но которые есть и которые будут всегда –
даже там, где как будто от них не осталось следа,

даже здесь – на краю не спеша оживающих слов,
изгоняющих из себя первородное зло.

25.01.2007 21:25:36

Всего голосов:  1   
фтопку  0   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  1   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  7

  • desertice | статус: автор
Хоть я уже эти стихи и давно читал... но... Алексей, ты как всегда.... в поисках..... радует это твоё новое идеалистически-философское направление... пожизненных поисков....
27.01.2007 02:03:22
  • рафиев
пасиб
27.01.2007 17:39:11
  • Машенька
Прочла всё. Интересно, поучительно, местами восхитительно. Но, когда много бисера сразу и без определенного узора, то рябит в глазах.
27.01.2007 23:36:11
  • рафиев
приятно, но зачем вы все сразу-то????? имхо - вам видней......

(давненько такого не было - уже долго довольно (сутки точно с перерывами, конечно) мониторю Сеть сижу....... форумы какие-то просматриваю, отвечаю интерактивно, давно такого не было. настальгия прям какая-то даже.... забавно.....)
28.01.2007 02:53:54
  • Антон
Здравствуйте Алексей
Я дружил в школе с Д.Мирзоевым, потом
переехал и общатся с ним перестал,
пару слов о нем на мейл если не в тягость
31.01.2007 01:21:22
  • рафиев
Дениса уже несколько лет, как с нами нет здесь......
напишу в ночь подробное письмо..... сейчас с сыном надо гулять идти..... сорри, что не сразу......
31.01.2007 11:51:38
  • Антон
Спасибо,
буду ждать письма...
31.01.2007 23:15:30
 
Смотреть также:
 
Алексей Рафиев
 
 
  В начало страницы