Автор: Новиковский Максим Раздел: Kult личности
 

 Баллада о Свободе или любовь к Отечеству.

 
Когда Эстония и Латвия вступали в члены ЕС с НАТО, когда ещё страна богатая гордилась скверами Арбата. Когда у Польше с Украиною политика была хабальская, и с Канделаки когда, с Тиною, не познакомили Садальского. Когда каналы телевиденья ещё не отличались выбором, когда народ в Москву из Питера не пёр, как в членство к композиторам. Когда писатели народные ещё не дрались в Переделкино, когда столичники голодные не привлекали так риэлтеров. Тогда то вот свобода выбора зажглась звездою без сомнения, как некогда горела Визбора или сейчас как шильдик Мерина. Едва ли знал тогда я принципы и понимал в свободе выбора, но человек как независимый я не нашёл другого выхода, как представитель гордой нации, не мало испытавший шкурою, без лишних слов и профанации, сошёлся я с какой-то дурою. Она, с другими по сравнению, казалась мне совсем зачуханной. Я напивал её в жопению и наблюдал картину жуткою. Она цитировала Борхеса и Маркесом приублажалася. Ей мало было мегаполиса. Она Россиею металася. Она бравировала глыбою коммунистические фрикции, собой являя мысли грубые для либеральной аппозиции. И Жириновскими, Явлинскими грозилась дура моя квёлая, сражениями Бородинскими общенародными и клёвыми. Всё призывая меня выступить, сказать народно своё мнение за вектор избранности, искренность, за левое крыла движение. А я, столичный глупый валенок, всем кинутый и всеми посланный, булыжной мостовою каменной вонючей Яузой обоссаной топиться вздумал. Задолбался я быть как и все вне аппозиции. И, как и всех, с народной массою меня подметила милиция. Проверили, печать поставили, подвергли пыткам, надругательствам. Лицо мне, выровняв, поправили. И отпустили по-приятельски. Пригрелся сквериком я в шаткости, сюртук с повязкой пролетарскою и шлюхи мне в распутной падкости в чай подливали водку Царскую. Дарили честь свою безбожную, искрили суть свою нелепую, как хуторянки польским Анджеям, как запорожцы подле Гетмана. Налили чачи мне, биндюжнику столичной каменной изящности, бомжи лежавшие у нужника, у Новодевичьей стермяжности. И от похмельных дней срываяся, метаясь сонными аллеями, от помыслов до дури маялся и вновь подмечен был с евреями. От основания до резкости, от словоблудия до крайности, я потерялся в чуждой местности в своей брутальной эпохальности. И, как и всех, страданьем вывернув я пёр на митинг к доли избранной, к Кремлю, где Алексей всё Пименов своею камерою втиснутой снимал о доле человеческой, законам в лоб о беззаконии, так судьбоносно по-отечески, что мы свободу проворонили. И Боровой, и Новодворская, и Глеб Якунин, и лимоновцы, Киркоров с Аллою, и Стоцкая, пехота, конницы, будёновцы... Всё проворонили, похерили, обиделись и разбежалися. Хотя надеялись и верили, но сердцем чуяли, боялися. И под фрустрацию нежданною, под сантиментами раздольными настала одурь долгожданная, и стали все мы подневольными. И вновь полотнами цветастыми мы поднимаем в небо сущее не ради пьянства и халатности, а ради будущего лучшего. И без свободы, и без выбора иду домой к своей холере я, и по каналам речи Рыкова вновь слушаю, и даже верю я. И мне Кураев распинается про отрицательные мнения, что вся история меняется бредя к свободе исцеления. А я, простой забытый изгнанный, промеж ОБИ, ИКЕй и КРОКУСов, всеми законами пронизанный, не верю Марксам или Энгельсам. Я верю в силу президентскую и пью с утра горилку с перчиком, и как Рублёв на мглу Успенскую любуюсь я своим отечеством. МН
 
end
 
В начало страницы
 
©  Культпросвет.ру 2003 - 2020